Говорил товарищам старшина это мне знакомая сторона

чпеообс мйфетбфхтб --[ рТПЪБ ]-- чБУЙМШЕЧ в.м. "б ЪПТЙ ЪДЕУШ ФЙИЙЕ"

Все это так или иначе отразилась в его творчестве. В цикле «Рассказы старшины Арбузова», с которым писатель .. И говорит, значит, мне, — продолжает Моисеенко, а сам аккуратно .. Спите спокойно, друзья- товарищи! . Командир обошел коня со всех сторон, погладил его по золотой шерсти. Как-то поутру замполит наш велит всем построиться и говорит И мне вкупе с двумя «боевыми товарищами» досталась стрельба. Получили карабины. И старшина строго под учет выдал нам холостые патроны. Признаюсь, есть соблазн расписать это мое состояние, благо в русской. Говорил товарищам старшина: "Это мне знакомая сторона. Навсегда запомнилась. Навсегда запомнилась. Мне она, мне она. ".

Смеха ее я не слышал — оглох. И голосок про старшину не давал прорваться каким-либо посторонним звукам. Но я видел ее лицо. И все вокруг улыбались… Всем было смешно. Так совпало… Ствол, повернувшийся в сторону детишек, выстрел, поехавшая нога, стремительное падение. В первый и последний раз в жизни попробовал огуречный лосьон — ничего другого у ребят в загашниках не нашлось. А девчушка из военно-патриотической игры до сих пор мне является. И голосок тот самый начинает верещать про перепутавшего патроны старшину.

Так что Пушкин о Борисе Годунове все правильно написал. Я это вот к чему. Министр нашей обороны недавно сказал, как отрезал: А я, грешный, и не знал, что у нас появилась эта самая Юнармия. Хотя, конечно, — вокруг одни враги. И клятву детишкам сразу придумали, до рвоты знакомую: Ну не могут у нас без показушного патриотизма, без всей этой опереточной военщины.

Нет, чтобы школяров мусор научить за собой убирать, нет, чтобы внушить им, что надо уступать места в автобусах старикам, что нельзя мучить животных, что деревья надо сажать, а не ломать… Куда там!

Черт с ним — со штурмом долбанного макета рейхстага. Хотя в моем представлении это самое настоящее осквернение памяти погибших. Нельзя превращать подвиг и тысячи человеческих трагедий в оперетту. Эх, рассказать бы юнармейцам, сколько народу полегло около настоящего рейхстага глупой, преступной волею честолюбивых, стремящихся выслужиться генералов и полковников. За день до окончания войны, когда надо было беречь каждого солдата — чтобы дожил, чтобы увидел, порадовался… Тем более, что рейхстаг никакого военного значения не имел.

Пойдут детишки на штурм. И говорит, значит, мне, — продолжает Моисеенко, а сам аккуратно стряхивает землю с пилотки,— выйду, говорит, замуж за тебя, Моисеенко. Как только война кончится! Слушали его, посмеивались, дымили папиросами. А Коля Горностаев на пулемет облокотился и все грустит: До тебя мне дойти нелегко, А до смерти — четыре шага Многие с закрытыми глазами сидели.

Не сразу заметили даже, как все в темноте потонуло. Изредка над вражескими траншеями вспыхивали ракеты, — тогда снова появлялись впереди лес, и шоссе, и рыжие воронки на нейтральной полосе. В тишине редко хлопали одиночные выстрелы, пересекались огненные нити трассирующих пуль. Вдруг кто-то радостно воскликнул: Позади наших траншей — глубокий лог, весь в густом орешнике. Там обычно останавливался с кухней Михеич, повар наш эскадронный. Сейчас в логу чуть слышно постукивали колеса.

Это означало, что Михеич привез ужин. Я взял Моисеенко и еще четырех казаков, и мы стали спускаться между кустов в лог. Даже сейчас в темноте было видно, что человек он хотя и невысокого роста, но грузный, солидный, как и подобает настоящему повару. Особых разговоров от Михеича не добьешься. Один ли сидел он возле кухни, курил ли с казаками — все больше помалкивал.

В длинных его, ниже подбородка, усах седина белела. Из-под бровей, кустистых, песочного цвета, смотрели маленькие, угрюмоватые. Будто он все про себя что-то думал и. И держался как-то особняком, в одиночку.

По званию — сержант, но все обращались к нему просто: Так уж установилось в эскадроне. Он привык к. И к его нелюдимости привыкли. Моисеенко на неласковый ответ ничуть не обиделся. Он крутился уже около михеичевой лошади. Была она маленькая, крепенькая, веселой буланой масти, а по спине — темный ремень. В эскадроне за маленький рост, за красоту звали ее ласковым девичьим именем: Вот я тебе что-то принес, — говорил Моисеенко.

Феничка повернула голову, взяла с ладони сахар и захрустела, а Моисеенке — радость: Надо сказать, что по характеру Феничка была совсем не то, что ее хозяин: В общем — солдатский нрав. Бывало, в марше обедают казаки возле кухни, Феничка поглядывает на них мокрыми блестящими глазами, словно бы радуется их крепкому аппетиту. Казаки, хоть у каждого свой конь, любили ее и сделать стремились что-нибудь приятное.

Тот сахару принесет, другой — кукурузы початок, третий — хлеба кусок, хотя и присыпанный махоркой в кармане. И подарки эти нехитрые, понимали мы, радовали еще больше, чем Феничку, ее молчаливого хозяина. Ведь ими казаки как бы уважение свое к Михеичу проявляли. Но виду он не показывал, что доволен, — такой уж характер. Вообще любил он, когда казаки ласкали Феничку или разговор про нее заводили. Да и не зря: Он считал, что Феничка — чистых донских кровей. Мелкорослость же ее относил за счет военной жизни.

Наполнил Михеич ведра, отправил казаков и только после этого бросил себе в котелок. За ужином коротенько Михеич обсказывал мне свои дела: Как бы коня вот не изувечить. Но все пошло совсем по-другому. Только уехал Михеич, как из-за леса, где был враг, вдруг сразу взревели минометы. Мины без перерыва шипели в воздухе, осколки, комья глины летели на спины. Немного погодя — команда: Но основной бой шел справа от.

Там гудела канонада, огненные сполохи вздымались в небо, пулеметы так и захлебывались. Шум боя по флангу прошел, и уже сзади за нами горела деревня. В какие-то два часа это случилось, и скоро мы узнали, что танки прорвались, зашли в тыл.

И еще мы узнали, что на той стороне остались наши кони, обоз с провиантом. Пришло к нам горе. Но это была только малая беда. Бой шел всю ночь, а к утру стало известно, что немцы прорвали нашу оборону и с другой стороны. В общем — в окружение угодили! А сам, смотрим, автомат свой проверяет да начищает. Готовимся, подкапываем траншею, укрепляем оружие на брустверах.

А Коля Горностаев спрашивает меня: Заливай вся воду в кожух! Вместе с нами попала в окружение еще рота пехотинцев да две батареи артиллеристов. Наш дивизион соединился с ними, и мы круговую оборону заняли. Виден нам был весь клочок земли, который у нас оставался. Слева лесистые холмы шли. Туда успели взобраться артиллеристы и казаки других эскадронов. Справа глубоко в долине — речка. За ночь пехотинцы накопали над ее берегами траншей. В середине виднелись обломки стен, разбитые печки — остатки деревни.

Пехотинцы берегли наш тыл. А мы стояли лицом к прежнему фронту. И главный удар направил враг как раз на наш эскадрон. Мы поняли это утром. Еще и не рассвело как следует — начался ураганный артналет. Из-за леса били сразу несколько батарей. Над головами смерчи крутились. Воздушной волной прижимало к земле, забивало рты горячей пылью.

И так целый день! Ненадолго враги давали нам передышку, совсем ненадолго, потом все снова начиналось. Оружия мы из рук не выпускали и при малейшей возможности рассматривали вражьи траншеи, — не зашевелились ли там фашисты, не выпрыгивают ли, чтобы идти в атаку?

Как жаркий костер, прогорел этот день. Подошла ночь, по дивизиону команда — не спать: Все устали, но сидели у оружия. Я целый день был в траншее — неделю как заменял убитого командира первого взвода — и не знал, что сталось с Михеичем. Если он погиб, бедняга, то совсем туго нам придется: Я с тревогой раздумывал об. А когда совсем стемнело, кто-то вдруг как закричит, а сам запыхался, — прибежал, видно, откуда-то: Ходил я сейчас за водой,— сам.

Будто свежим ветерком потянуло по траншеям от этой новости. Это же не кто-нибудь, а Михеич. Важное дело — еда в жизни солдатской! В логу я действительно обнаружил нашу двухколесную кухню и Михеича возле. Заметил и темный бок Фенички. Она жевала траву, а завидела меня — весело подняла голову, блеснула в темноте влажным глазом, Михеич копался у топки, стучал чем-то.

Он доложил, что прошлой ночью поехал в обоз за продуктами и едва под танки не попал. Вырвался, Феничка вынесла, прямо из огня выхватила. Вот только топку в кухне осколком повредило.

Рассказы старшины Арбузова | Литературный журнал «Сибирские огни»

И как всегда, Михеич неторопливо, но очень споро делал свои дела. Подложит дров в топку, чтобы не остывал суп, подтянет чересседельник, цыгарку свернет, и все больше помалкивает в свои длинные усы. Когда я собрался уходить, он тихо проговорил: Эх, и благодарили же солдаты Михеича!. По ночам нельзя было сомкнуть глаз. В темноте подползали враги и забрасывали траншею гранатами. А утром, как по распорядку, всегда в один час начинали над нами кружить штурмовики. Ночью вылез он из траншеи ноги размять, освежиться и уснул незаметно.

И тут ударили вдруг минометы — шквал пронесся,— и Колька наш так и не успел проснуться! За три дня немцы несколько раз ходили в атаку — широкой цепью. Под ногами хрустели кучи стреляных гильз. Выдержали мы эти три дня. Но надеялись, — выручат, придут. Михеич все время поддерживал. Едва темнело, в логу слышалось осторожное постукивание колес, и немного погодя он сам поднимался в траншею и говорил всегда лишь три слова: За длинные, как год, страшные сутки у нас была эта одна радость — съесть десяток ложек каши.

И мы ждали Михеича, верили в. Но на четвертую ночь он позвал меня к. Я знал, где Михеич остановился: Когда я пришел, он сидел на опущенной оглобле. Задумался, цыгарка пальцы ему жгла. Вот тогда-то он и сказал мне самые страшные слова: А сам глядит на меня из-под кустистых бровей, вроде и не мигает. Знал он, конечно, что нечего мне сказать, понимал, трудно у меня на душе.

И сам он закаменел как-то. Даже в полутьме видел я, как глубоко запали у него на лбу морщины. Они на тебя сильно надеются. Что я мог еще посоветовать своему повару? Чем мог помочь ему? Может, борщ какой сообразишь, ну, из крапивы там или — из чего еще? Я сказал это на всякий случай. С тяжёлым сердцем пошел я на передовую. Утром в этот день на нашем участке была танковая атака.

На ходу из пушек били, из крупных пулеметов. Перед траншеями разделились в разные стороны и пошли вдоль фронта. Наедут на траншею, развернутся и обрушивают ее, землей заваливают. Многих похоронили бы так из нас, если бы не выручили артиллеристы.

Ударили сзади через наши головы. Дружно ударили, дрогнули танки, повернули. Одного успел настигнуть снаряд, в башню угодил. Танк остановился, пошел на бок, так и замер на нейтральной полосе. В этот день не было нам ни минуты отдыха; минометным огнем сносило брустверы; мы подкапывали траншею, заваленную осколками, гильзами. Глаза резало, виски горели у всех, в голове гуд стоял. В моем взводе прямым попаданием убило пулеметный расчет. Погиб наводчик Сергей Шишкин. В грудь осколок угадал, и он упал худым лицом на пулемет Будто все еще смотрел в ту сторону, где был враг.

Весь день над нами кружили штурмовики. Они летели низко, по головам, мы слышали запах сожженного бензина. Но и этот день мы выдержали. Со страхом ждал я ночи, когда должен был приехать Михеич.

Ведь знал я, что не приедет он, знал, как тяжело будет казакам после такого дня ожидать другого, ожидать без сна, без отдыха и Как всегда, кто-то первый узнал, что он уже в логу с кухней. Я почти бежал. Верил и не верил: И кухня стояла у куста, и Михеич погромыхивал ковшом о железное дно, и Феничка тихим ржанием встречала.

Казаки ели молча, с жадностью, слизывая каждую крошку. Галушками кормил нас Михеич. Поели, стали возвращаться в траншеи. Несли в ведрах остальным. Моисеенко подошел к Феничке, хотел, видно, приласкать ее, но рука у него упала бессильно, и он сказал только: Когда все ушли, рассказал он мне, что ходил в деревню и нашел немного муки, в погребе одном откопал.

Он собрался уезжать, как вдруг остановился, спросил: Я рассказал про немецкий танк. Михеич помолчал немного, потом зачем-то слез с кухни и опять стал запрягать Феничку. Он пробормотал что-то, не разобрал я, а тут как раз меня отозвали. А перед утром приехал он снова и привез завтрак — мясной суп. На этот раз Михеич был разговорчивее и, чего с ним никогда не бывало, даже с улыбкой обратился к Моисеенке: И все улыбнулись, понимали: На рассвете эсэсовцы пошли в атаку. Рослые, в темных френчах, катились они широкой лавой, частыми перебежками.

Рассказы старшины Арбузова

Прятались в воронках, бежали вдоль дороги. Мы уже видели потные лица, говор их слышали. Загорелась, вскипела огнем наша траншея. До гранат дошло, кое-где до штыков Потом как-то вдруг все стихло. Когда ветер разнес пыль и дым сизый, — на нейтральной полосе, в воронках, на дороге завиднелись трупы в темных френчах с серебряными нашивками.

И своих многих схоронили мы этой ночью. Позади траншей под кустами орешника выкопали им по последнему окопу! Землей присыпали, свежим дерном привалили. Думали мы, что он будет для нас последним. В автоматы поставили последние диски, с пояса сняли последние гранаты. Да что там — гранаты.

Последние силы напрягали мы, те последние силы, которые, наверно, только у русского солдата бывают. Но вот в середине дня закружились над нами самолеты с красными звездами! Долго бросали нам боеприпасы — патроны, пулеметные ленты, гранаты.

Правильно, это было самое необходимое. Без пищи солдат до самой смерти останется солдатом, а без патронов На похудевших лицах, в запавших глазах радость затеплилась. Михеич приехал в эту ночь раньше, чем. Когда Феничку привязывал, зло ругнулся на. Никогда раньше этого с ним не. Потом долго отвинчивал крышку кухни.

Больше никто и слова не проронил. Гремели котелками, вяло втягивали в себя горячую жидкость, потом шли обратно, в траншеи.

Михеич тоже молчал, и в темноте его грузная фигура казалась придавленной, беспомощной. И опять сидели в траншеях, боролись со сном. Ведь сон был для нас все равно, что смерть. Молчали, и губы ссыхались, и не было сил разомкнуть. Ночь теперь была страшнее дня.

Глаза резало, будто железными опилками запорошены. В голове стучало, во рту горькая слюна. В эту ночь Михеич не приехал. Но перед утром пришел от него казак, передал, чтобы шли в сарайчик с ведрами. Там будто бы готов был завтрак. Не шутка ли это? Послал я двух казаков — проверить. Через час они вернулись Настоящего мясного супа, да каждому еще досталось по куску мяса!

У всех, кто был тогда с нами, этот завтрак останется в памяти, наверно, на всю жизнь. И обедом накормил нас Михеич, и ужином! И незаметно прибывали силы, и снова смотрели мы вперед, готовые в каждую минуту встретить врага.

И еще сутки выстояли, не дрогнули. А на восьмой день пробились-таки наши! Ночью справа грохнули пушки, вышли верткие тридцатьчетверки и понеслись к лесу, где сидел враг. Загудел, затрещал лес, и сразу вспыхнул, как сухая трава.

Далеко отшвырнули врага, и были мы уже плечом к плечу со своими. Радости было — не расскажешь! Обнимали танкистов, плакали, целовались А потом уснули мертвым сном — первый раз за всю неделю. К вечеру сменили нас свежие войска. Дивизион готовился к выступлению. Прибежал я в сарай к Михеичу. Больше ничего я не выговорил: Плечи ссутулились, в пальцах тлеет цыгарка.

Поднял голову, медленно так поднял, и увидел я: Подошел я к Михеичу, обнял его за плечи, подняться помог, и мы пошли рядом, туда, где строился наш эскадрон. На сарайчик, в котором виднелась кухня, неподвижная, какая-то беспомощная, на ее пустые оглобли он обернулся только один.

И по обычаю своему — ничего не сказал. Моисеенкина беда Дивизион наш окончил войну в чехословацком местечке. Шел май, теплынь стояла. В садах белым-бело цвели вишни. Виноградники распустились, и когда дул ветер, по ним шли волны. Наши палатки раскинулись по берегу реки. Мы вдоволь отсыпались, мыли коней, писали домой письма, — столько писали, что почтальон Вася Рожков начинал ругаться: Каждый день по десятку строчишь!

На тебя одного почта должна работать? Вечерами сидели казаки у костров, о былом говорили, вспоминали полузабытые мирные песни. После отбоя засыпали не.

Каждый думал о своем, но все — о Родине. В родную сторону тянулись уже по дорогам войска, по небу журавлиными станицами самолеты летели. В эскадронах начиналась мирная жизнь. И хотя знали, что и нам скоро трогаться, понастроили в лагере барьеров, джигитовали, лихо рубили лозу. Готовились к многодневному пути домой. И вот тогда-то и стало твориться что-то неладное с Моисеенко. Казак он веселый, на язык ловкий, рассмешить, рассказать какую историю — его.

А тут — что случилось? Выберется в свободное время, отойдет от всех, сядет и молчит, о чем-то думает. Вот прочитайте, если хотите. А голос у него даже вздрагивает.

Не смотрит на меня парень, ждет, чтобы я поскорее ушел. А раньше, бывало, всегда расскажет про себя и хорошее и плохое. Хотя, случалось, прихвастнуть мог с три короба. Захожу однажды ночью на коновязь — знаю: Не видит он меня, но слышу, говорит Великану, коню своему, с такой тоской говорит, что мне и смешно и жутковато.

Конского в тебе — звание одно да четыре копыта. А по-настоящему на тебе тюки надо возить, как на верблюде, а не казаку доброму ездить.

Помолчал он, должно быть, задумался опять, и вдруг — как закричит: Видно, Великан ткнулся к нему в грудь носом, приласкаться. Мягкий удар послышался, и после этого дробный топот копыт. Шагнул я к нему: Коней любит больше всего: В трудное время бывало пайком делился с конем, половину сахара отдавал.

Помню, когда Михеич в окружении Феничку свою зарезал, чтобы нас накормить, узнал об этом Моисеенко — сам не свой. Вспомнят они оба про Феничку и сидят вздыхают.